Зочем я не тrавлю.
`
В 1982 году отцу по службе пришлось переехать в Казахстан. Поехала, конечно, и семья. Корреспондент "Известий" (тогдашних "Известий", тогдашних), второй общесоюзной газеты, фигура в среднего размера городе заметная: нам выделили четырёхкомнатную (!) квартиру на одной из улочек, прилегающих к центральной, два разных городских номера телефона, линию под телефакс и сам телефакс - здоровую деревянную дуру в кабинете.

Вскоре после переезда отец разразился серией разгромных статей, в которых полоскал республиканские власти и поимённо обвинял в коррупции. Шороху было - мало не покажется. Ему сперва пытались делать внушения, но, будучи заводным и принципиальным, особенно если под хвост, что называется, шлея, - он упирался намертво и лишь продолжал песочить эту публику и шёл в суд, когда требовали опровержения. Тогда на отца было совершено покушение, затем последовали запугивания. Дошло до того, что он спал с охотничьим ружьём под кроватью, а на нас с матерью устроили настоящую травлю.

Мать подсиживали и подставляли на работе, писали доносы и старались выставить непрофессиональным педагогом. В школе №1 им. Ленина, где я учился, группа шпанят (как сейчас помню: Ермек Кукебаев, Канат Даутов, Дима Максимов +/- два битюга - все состояли на учёте в д.к.м.) стали ни с того, ни с сего (я же не знал всех тонкостей отцовских передряг) задирать, караулить после уроков, нападать гурьбой и пытаться избивать. Первый раз это удалось, поскольку я был не готов, потом - убегал. На переменах они либо приставали сами, либо подговаривали кого-то из хулиганья. Плевали мне на спину, когда проходил мимо, воровали и портили мои вещи, жгли и протыкали колёса велосипеда. При этом - никаких объяснений, хотя я их и требовал.

Тогда же меня пытались изувечить - тоже, видимо, из-за отцовской деятельности. Дело было так. Я возвращался из бассейна "Дельфин", который посещал уже почти год, - распаренный после душа, с пакетиком в руках. Шёл в группу продлённого дня. В то время улицу возле бассейна разрыли бульдозерами для замены труб теплоцентрали, разрыли глубоко - метра на три с половиной, а сверху перекинули дощечку, по которой пешеходы и всё такое. Когда я дошёл до середины доски, сзади стремительно подбежал какой-то мужик и с силой толкнул меня вниз; летя кубарем, успел заметить мужиковы чёрные усы и очки в роговой оправе - он быстро огляделся по сторонам и побежал в сторону улицы Урицкого, а я плашмя ударился о какую-то арматурину и потерял сознание.

На дне ямы пролежал где-то часа два. Когда очухался, голова гудела, а в глазах плавали красные пятна. С трудом встал сперва на четвереньки, потом на ноги - координация нарушена. Кругом разбросаны пакет и вывалившиеся из него купальная шапка, тапки, полотенце и тетрадки. Ещё минут двадцать приходил в себя и пытался понять, где я и почему. Сначала покричал о помощи (смешно эдак: "ау!"), потом карабкался по глиняным отвалам, корябая руки о выступающие камни и пачкая одежду. В продлёнку пришёл с опозданием на 3 часа; меня отругали и записали в дневнике: "Опоздал в группу на три часа! Пришёл грязный, сказал, что столкнули в яму. Отучите сына врать!"

Дома, напротив, стали учить врать и пытали, где на самом деле я пропадал. Да столкнули меня, в яму столкнули, дядька какой-то! - чуть не рыдал я. Но мать поглядела на меня, как на самый трудный случай в своей преподавательской практике, досадности которому придавал тот факт, что я ещё и её единственный сын. "Как тебе не стыдно, Андрей", - покачала она головой, - "Не станет же учитель обманывать." Отцу говорить не стали, чтобы не расстраивать: у него своих проблем хватает.

После нескольких попыток избить меня возле школы, я потерял терпение и чувство опасности, и в очередное нападение схватил камень: кому-то в тот раз крепко досталось. С этого момента травля стала ползучей. Поганили мне учебники, ставили подножки, кричали с задних рядов, когда я отвечал и тэ дэ. Венцом всего этого стал бойкот, о начале которого перед уроком громко объявили классу маленькие подонки. Никто не сказал слова против. Я стоял у своей парты и глядел на одноклассников - с некоторыми у меня уже начинали (ведь мы приехали недавно) завязываться товарищеские отношение - все отводили глаза. "Пусть кто-нибудь только заговорит с ним!" - процедил Дима Максимов. "Со мной дело иметь будет!"- крикнул тупорожий Ермек Кукебаев, двоешник, которого родители за это били по голове, и сплюнул на пол.

Бойкот длился бесконечные три недели. За это время я, мальчишка, которому не было ещё и десяти, многое передумал. Подозреваю, если бы не было у меня друзей во дворе и сына знакомых, с которым увлеклись фотографией - было б совсем худо. В семье у нас не принято жаловаться, а я - гордый. Мать, загруженная своим противостоянием на службе и получившая в итоге на нервной почве болезнь щитовидной железы, была к тому же весьма скупа на эмоции и мною не интересовалась. Деваться было некуда, и я терпел. А заодно учился уединяться и довольствоваться лишь своим обществом.

Денису Беляеву и Костику Руденко, которые продолжали со мной общаться, постоянно угрожали, а Дениса даже побили из-за меня. Несмотря на то, что все всё понимали, только двое этих ребят остались сами собой, Денис - больше. Но и они старались не демонстрировать своё наплевательство на диктат хулиганья. Что касается остальных, то удивительное дело: некоторые дети, которым до меня вобщем-то не было прежде дела, с готовностью поддержали обструкцию, дразнили и презрительно кривили губы при виде меня, будто бы я прокажённый или даун. Другие уходили от конфликтов, третьи не обращали внимания. Но молчали - все. Это были уже сформировавшиеся маленькие личности, и их готовность действовать "как все", даже если нужно обидеть человека, который им ничего плохого не сделал, - это буквально перепахало.

К концу третьей недели бойкота в город приехала комиссия, сформированная для изучения материалов отцовских статей. Через три дня ко мне подошёл Дима Максимов, протянул руку и сказал: "Давай мириться." И всё. В голове запрыгали, зароились тысячи вопросов: почему вдруг? какую пакость ждать? как теперь себя вести? как поведут себя другие? После полугода травли, физически ощущаемого глумления - мириться?? Я спросил: зачем вы это делали? Чем я виноват?! Дима ответил очень просто: "Так надо было. Забудем".

А теперь самое интересное. Одноклассникам было объявлено: никаких больше бойкотов! Андрей - хороший пацан, чё пристали? И все как один стали со мной разговаривать, улыбаться мне, похлопывать по плечу. Будто ничего не было. Разумеется, цена этим новым приятелям - грош. Хотя обрадовался, конечно. Заплакать не заплакал, но комочек по горлу загулял. После уроков взял велик и поехал на набережную Иртыша и домой вернулся только ближе к ночи. Надо сказать, что до травли и через какое-то время после её окончания мы с Димой были во вполне нормальных отношениях. С Ермеком же успели во втором классе убежать на пару дней из дома: я из романтизма, он - от побоев.




Тот год стал моей первой маленькой безжалостной армией, заставив рано повзрослеть и смотреть на вещи - даже презюмирующие нечто искреннее и глубокое - критически; обнюхивать со всех сторон, прежде чем поверить. Возможно, мне просто не повезло, бывает - мир против, все дела. Но я так не думаю. В любом случае, моё доверие людям тогда претерпело сильные испытания, и для того, чтобы в известной степени возродиться, ему потребовалось около пяти лет, переезд в Москву и куча прочих событий. Конечно, дальше мне стало во многом проще, но и потерялось что-то, ушло безвозвратно.

Любая травля - а тем более спланированная - подозрительна. Эффект стада и чувство коллектива - две штуковины, связанные между собой более тесно, чем кто-то может подумать, и одно состояние может перетечь в другое, подталкиваемое самыми разными обстоятельствами.

Собственно, поэтому я никогда не стану участвовать в травле, в том числе в ЖЖ - хорошо знаю цену. Высказать несогласие или даже проклянуть - это можно, но вот это улюлюканье...

.